Кол-во книг: 133
Поиск по: статьям :: книгам
загрузка...


Тексты книг принадлежат их авторам и размещены для ознакомления

«все книги     «к разделу      «содержание      Глав: 21      Главы: <   10.  11.  12.  13.  14.  15.  16.  17.  18.  19.  20. > 

Глава ХIV. МисnbшаСвенельдич и сказочные предки Владимира Святославича

§ 211. В числе источников нашего знакомства с древ­ними русскими летописями не последнее место при­надлежит знаменитому труду польского «Ливия», Яна Длугоша, в распоряжении которого находились и русские исторические памятники.

Длугош, живший от 1415 до 1480 года, принял­ся за составление польской истории в конце 1455 года и работал над ней 25 лет1. Не сразу выработал Длугош план предстоящего труда и не сразу опре­делился состав его источников. Исследователи убеждаются в том, что отдельные части его истории написаны не в той последовательности, в которой они изложены в готовом труде; при этом сам Длугош признает, что редкая страница не подвергалась по шести-семи раз поправкам и переработке2. Русские источники, как указывает Длугош в предисловии, стали доступны ему позже остальных; он выучился читать по-русски уже убеленный сединами 3. Итак, русские памятники, а между прочим русские лето­писи, стали известны Длугошу в шестидесятых или семидесятых годах XV столетия. Можно a priori из вышеприведенного указания самого Длугоша за­ключить, что источники эти не были очень многочи-

сленны. Ближайшее исследование показывает, что в распоряжении польско­го историка было не больше трех или четырех русских летописей.

Источники Длугоша определены в значительной степени. Укажу меж­ду прочим на прекрасный труд Цейссберга 4, а также на указанную выше книгу Семковича; но, кажется, эти исследования должно признать для на­стоящего времени устаревшими. Для определения русских источников сде­лано очень мало. К. Н. Бестужев-Рюмин в своей книге «О составе русских летописей до конца XIV века » (СПб., 1868) подготовил материал, необхо­димый для такого определения, выбрав из Длугоша все русские известия5. У Цейссберга находим лишь насколько общих замечаний касательно рус­ского источника Длугоша (стр. 298 назв. соч.). Более обстоятельно рассмот­рен вопрос Семковичем (стр. 52—55); он, кажется, первый указал на необ­ходимость признать в числе источников Длугоша летопись Перемышль-скую, которую можно, конечно, назвать и более общим названием Галич-скою6. Но Семковичу мешало его недостаточное знание русского языка, а кроме того, конечно, отмеченное им отсутствие таких исследований рус­ских летописей, которые определили бы взаимное отношение отдельных списков и сводов.

Признавая исследование Длугоша со стороны русских источников де­лом будущего, я ограничусь здесь несколькими замечаниями относитель­но бывших в его распоряжении русских летописей.

§ 212. Оставляю в стороне летописи западнорусские; их влияние не­сомненно, начиная с X книги Historiae polonicae. Пользование другими рус­скими летописями можно проследить на пространстве от X до XIII века включительно. Последнее заимствованное Длугошем из русских летопи­сей известие относится, по указанно Семковича, к 1288 году (см. VIII кни­гу; в IX нет ни одного известия, почерпнутого из русского источника).

Обращаясь к этим русским известиям Длугоша, видим, что прежде всего выделяется в качестве источника общерусский по содержанию и со­ставу своему свод. К нему возводим, с одной стороны, статьи, восходящие к древней (Несторовой) летописи, к Повести вр. лет; к нему же восходят киевские события XII века (напр., битва Ярополка с Половцами, приведен­ными на Русскую землю Ольговичами в 1139 = 6644 г., или известие о смерти Ярополка 1140 = 6647; или известие о смерти Юрия Владимировича 1163 = 6666; или взятие Киева войсками Боголюбского 1170 = 6676; или смерть Глеба Киевского 1172 = 6680, и др.); к нему же возводятся и события суз­дальские (напр., сообщение о смерти Михаила Юрьевича и борьбе Всево­лода с племянниками 1184 = 6685; сообщение о распре Всеволодичей 1206 = 6724; о злодеянии братоубийцы Глеба Рязанского 1207 = 6725; о победе

Ярослава Всеволодича над Литвой 1216 = 6733 и др.). Итак, в распоряже­нии Длугоша был свод общерусский. Правда, такому предположению мо­жет быть противопоставлено другое: Длугош пользовался и киевскою и Суздальскою летописью. Но предположение это невероятно, если мы при­мем во внимание, что до нас дошли также русские летописные своды, в ко­торых уже были соединены в одно целое и Повесть временных лет и приве­денные киевские и суздальские события. Мы не можем указать на свод, вполне соответствовавший тому составу, который предполагается обще­русским источником Длугоша. Но не подлежит сомнению, что именно к такому же источнику как Длугошева выборка, восходит ряд московских и новгородских сводов. Это те своды, о которых мы говорили раньше, своды, восходящие к общерусскому летописному своду 1423 г. Прежде всего, сюда относится свод 1448 года, от которого произошли Новгородская 4-я и Софйская 1-я; далее, сюда же принадлежит тот Московский свод второй половины XV века, который лежит в основании Воскресенской: он состав­лен из соединения Софийской 1-й со сводом 1423 года. Общерусский свод 1423 года в свою очередь восходит к более древней редакции общерусско­го же свода, по-видимому, к редакции начала XIV века: общерусский свод начала XIV века познается из сравнительного изучения Лаврентьевской ле­тописи, представляющейся соединением общерусского свода с древнею Ростовскою летописью, далее — Ипатьевской летописи, значительная часть которой заимствована из того же общерусского свода; далее, между про­чим, и из Новгородской 1-й летописи старшего извода (Синод, списка), в которой также есть вставки Из общерусского свода начала XIV века (напр., под 6726 рассказ о братоубийстве Глеба Рязанского, под 6732 повесть о Калкском побоище). Вот почему большая часть русских статей Длугоша отыскивается или в Лаврентьевской, Ипатьевской, Новгородской 1-й (как происшедших из общерусского свода начала XIV века), или в Софийской 1-й, Новгородской 4-й (как происшедших из общерусского свода 1423 года). Я не буду приводить примеров подобных соответствий; сами по себе они ничего не доказывают. Но думаю, что мы имеем данные для утверждения, что Длугош пользовался именно сводом 1423 года.

Под 1212 читаем повесть о Калкском побоище (в наших летописях ср. под 6731 или 6732). Текст Длугоша не может быть возведен ни к тексту Ипа­тьевской летописи, ни к тексту Новгородской 1-й. Так, одни части Длугоше­ва текста находят себе соответствие в Ипатьевской: напр., слова «perveniunt usque ad Protholcze», ср. «и сташа у рекы Хортице на броду у протолчи »; дру-ги части находят себе соответствие в Новгородской 1-й; напр., «Polowczis autem contritis et diffugientibus, etiam acies Ruthenorum turbantur », ср. «и по-бегоша не успЬвъше ничтоже Половци назадъ, и потъпташа бежаще станы Русскыхъ князь; не успеша бо исполчитися противу имъ, и съмятошася вся ». Напротив, не видим затруднений возвести текст Длугоша, напр., к тексту Соф. 1-й (из которой он перешел в Моск.-Акад. список). Так, в последнем отыски­ваются места, находящие себе соответствие как в Ипатьевской, так и в Нов­городской 1-й; но, кроме того, видим в нем ряд мест, отсутствующих и в

Ипатьевской и в Новгородской, но читающихся у Длугоша; напр., перечень князей: «Msczislaus Romanowicz cum militia Kyoviensi, item Msczislaus Msczi-slawicz cum Halicziensi militia, item Wlodimir Rurikowicz, caeterique Duces Russiae, item Duces Russiae, item Duces Czirnyeoviensec, item Duces Smolnenses »7; далее: «Msczislaus autem Msczislawicz Halicziensis Dux, dum fugiendo ad naves pervenisset, superatis fluviis, naves persecutionem Thartarorum veritus, disrumpi mandavit, abindeque fugax in Halicz pavore et trepidatione plenus perveniov8; далее: «Wlodimiris autem Rurikowicz fuga et ipse salvatus, in Kyow perveniens, sedem accepit Kyoviensem9. Текст Софийской 1-й восходит к своду 1448 года, а в последнем статья о Калкском побоище заимствована из свода 1423 года. При этом считаем возможным утверждать, что эта статья до 1423 года не читалась в такой редакции, какую находим в Софийской 1-й: дело в том, что эта редакция представляет соединение двух рассказов о Калкском побои­ще — рассказа старшего извода общерусского свода, извода начала XIV века (ср. сокращенную передачу рассказа в Синод, списке), и рассказа Галицкой летописи (ср. рассказ, дошедший до нас в Ипатьевской). Самое беглое зна­комство с редакцией Софийской 1-й летописи доказывает справедливость та­кого утверждения: между текстами Ипатьевской и Новгородской 1-й нет ничего общего, а текст Софийской 1-й соединяет особенности и той, и дру­гой. Но моментом такого соединения был именно момент составления об­щерусского свода первой четверти XV в., и этот момент мы по целому ряду соображений относим к 1423 году. Следовательно, Длугош был знаком имен­но с этим сводом.

Рассматривая русские известия Длугоша в пределах XII и начала XIII века, находим возможным возвести большую часть их к своду, сходному с Лавр, летописью. Ср. статьи 1126 (=6634), 1129 (=6641), 1139 (=6644), 1140 (=6647), часть статьи 1145 (=6650), 1147 (=6654), 1149 (=6667), 1154 (=6660), 1156 (=6661), 1158 (=6662 и 6663), часть статьи 1159 (6663), 1163 (=6666), часть статьи 1167 (=6667), 1170 (=6677), 1172 (=6680), 1172 (6683), 1184 (=6685), 1194 (=6693), 1194 (=6694), 1199 (=6703), 1207 (=6725). Но этот сходный с Лаврентьевским свод мы не признаем тождественным с ним, ибо, напр., под 1184 находим опущенное в Лавр, известие об ослеплении Мстислава и Ярополка Ростиславичей Всеволодом (ср. 6685), между тем это известие находим в Соф. 1-й и Новгор. 4-й; под 1202 (=6711) несколько фраз в рассказе о взятии Киева Рюриком и Ольговичами не читаются в Лавр., но они имеются в Радзивиловской и утраченной Троицкой (ср. у Карамзина

и частью в Симеон.); под 1205 (6713) вся статья восходит к Радзивиловской и утраченной Троицкой, причем особенно близко сходство с последнею10; под 1206 (6724) находим статью, которой нет ни в Лавр., ни в Радзив., ни в утраченной Троицк. (Симеон.), но которая читается в Соф. 1-й и Новгор. 4-й, и др. Если не допустить, что источник Длугоша тождествен или близко сходен с тем сводом, который сам зависит от Лаврентьевской и других сход­ных сводов и вместе с тем стал источником Софийской 1-й и Новгородской 4-й, иначе — тождествен с общерусским сводом, то нам придется признать, что Длугош имел в своем распоряжении и Лаврентьевскую, и Троицкую, и Софийскую 1-ю летописи, что представляется мало вероятным.

§ 213. Определив таким образом основной источник Длугоша как об­щерусский свод 1423 года, видим, что другим его источником была действи­тельно та самая летопись, которую Семкович признал Перемышльскою, но которую правильнее назвать Галичскою. К этой летописи относятся, напр., такие сообщения, как указание на день смерти и место погребения Волода-ря Перемышльского (1126 = 6632), или рассказ об усобицах между сыно­вьями Володаря (1127 и 1128), или рассказ о захвате Володаря поляками (1121), о чем Ипатьевская упоминает под 6653, ошибочно ссылаясь на то, что сообщила об этом раньше, «въ заднихъ летехъ»; или рассказ об убие­нии Ярослава Святополчича, осадившего вместе с Васильком и Володарем Андрея Владимировича во Владимире (1123 = 6631); или рассказ о бегстве Владимира Ярославича из Угорского плена (1187 = 6698); или еще рассказ о победе Мешки над Романом (1195 = 6703) и т. д., и т. д. Эта Галичская ле­топись частью, но далеко не в полном виде, вошла в состав Ипатьевской летописи, а также, по-видимому, и общерусского свода нач. XIV в. (ср. Воскр.летопись) п.

§ 214. В пределах XII—XIII в. я не нахожу возможным допустить для русских известий Длугоша иных источников, кроме указанных двух — об­щерусского свода 1423 года и Галичской летописи XIII века. Переходя к X—XI вв., т. е. к событиям, входившим в состав Повести вр. лет, мы также поэтому вправе допустить для этих событий наличность у Длугоша только двух указанных источников. И действительно, большая часть событий до XI в. включительно находит себе полное соответствие в Лавр, и сходных с нею списках, откуда заключаем, что для них источником был тот же обще­русский свод 1423 года. Отметим между прочим, что указание на удел Игорев в сообщении о распределении уделов между сыновьями Ярослава (1052 = 6562), не имеющееся ни в Лавр., ни в Радзив., ни в Ипат., читалось в Тро­ицкой утраченной летописи (Карамзин), а также в Софийской 1-й и Новго­родской 4-й 12.

§ 215. Но имеется несколько известий и подробностей, которые не могут восходить к указанному источнику. Приведем их:

«Gentilium et ipsi errorem sequuti stagna, lacus, fontes, aquas pro diis colebant». Соответствующее место находим в Новгор. 1-й: «Бяху же погане, жруще озеромъ и кладяземъ и рощениемъ, якоже прочш погани ». Эти сло­ва и у Длугоша и в Новгор. 1-й относятся к Полянам и читаются непосред­ственно после рассказа об основании Киева. В Повести вр. лет их нет. Прав­да, они есть в Соф. 1-й и Новгор. 4-й, откуда можно было бы думать, что они были и в своде 1423 года, источнике Длугоша. Но Хронограф указыва­ет, что их не было в этом своде. Следовательно, в Соф. 1-ю и Новг. 4-ю они путем свода 1448 года попали из Соф. временника (откуда произошла Нов­гор. 1-я младш. извода). В Соф. временник они внесены, очевидно, из На­чального Киевского свода.

«Absumtis deinde Kig, Sczyg et Korew, filii eorum et nepotes linea directa-succedentes principabantur apud Ruthenos annis multis, donee successio hui-usmodi adduos fratres germanos Oskald videlicet et Dir pervenit». В Повести вр. лет, а следовательно и в общерусском своде 1423 года появление Ас-кольда и Дира в Киеве изложено, во-первых, гораздо ниже, а во-вторых, совсем иначе, чем у Длугоша; они представляются пришельцами от Варя­гов. Ближе к Длугошу Начальный Киевский свод (Новг. 1-я), который об Аскольде и Дире сообщает до призвания Варягов (как и Длугош). Но и На­чальный свод в этом случае нельзя было бы признать источником для Длу­гоша, ибо он ясно оттеняет, что Аскольд и Дир были пришлыми Варягами и только «нарекостася князема». Кроме того не видим в Новгор. 1-й указа­ния на то, чтобы род Кия, Щека и Хорива держал княжение в Руси до Ас-кольда и Дира. А между тем подобную фразу находим в Повести вр. лет, где читаем непосредственно за сообщением о смерти трех братьев и их се­стер: «И по сихъ братьи держати почаша родъ ихъ княженье в Поляхъ».

Сказав о смерти бездетных Синеуса и Трувора, Длугош продолжает: «Rurek in eorumprincipatus succedens, moriens filium nomine Ihor reliquit, qui adolescentiam pertingens, Oskaldum et Dir Kiovienses principes nihil hostilitatis ab eo suspicatos in dolo occidit, et principatus ac terras eorum occupavit». По­весть вр. лет, а за нею и общерусский свод 1423 года приписывали убийство Аскольда и Дира Олегу: о нем совсем умолчано у Длугоша. Но Начальный свод захват Киева и расправу с Аскольдом и Диром приписывает Игорю (Олег является в качестве его воеводы).

Непосредственно за этим читаем: «Sed neque Duci Ihor Oskaldi et Dir Ducum Kioviensium diu impunita fuit occusio. Dum enim populos, qui Drewlyanie vocabantur Ruthenici generis, Ducem proprium Miskinam (вар. Nyszkinam)

habents, ad tributum fretus potentia cogeret, et prima solutione, de qua inter eos convenerat, non contentus, secundam in eodem anno exigeret, a Drewlyanis iniuriam non ferentibus nefarie occisus interiit. Qui missis ad suam relictam Olham nuntiis, quatenus Ducem eorum Miskinam (вар. Nyszkinam) virum acciperet, et principatus uniret, summopere suadebant, ilia muliebri dolo usa, primis et alteris Drewlyanorum nuntiis benigne appellatis et apud se retentis, Drewlyanos cum Duce eorum ad se venire, quasi conjugium sociatura et prin­cipatus unitura iubet», и т. д. кратко передана месть Ольги. Весь этот отры­вок можно было бы признать заимствованным из Повести вр. лет, а следо­вательно из свода 1423 года, если бы не имя Древлянского князя: Miskina. Это имя указывает самым решительным образом на другой источник. По­весть вр. лет и Начальный свод называют его Малом.

Ниже поход на Древлян приписывается не Ольге, а Святославу: «Patris аи tern sui Ihor occisionem ulturus, primam expeditionem in Drzewlanos egit et gravi caede domitos sub iugum mittit, tributumque imponit». И в Повести вр. лет и в Начальном своде слова «и возложи на ня дань тяжку» относятся к Ольге.

Под 971 читаем, что Святослав посадил сыновей своих в трех уделах, «magna execratione constringens, ut sorte sua contentus ab alterius occupatione se contineat». Этого завета Святослава нет ни в Начальном своде, ни в Пове­сти вр. лет. В соответствии с этим ниже сообщено, что распря между Свя­тославичами произошла от стремления одних князей расширить свои вла­дея за счет других. «Non poterat inter filios Svatoslai Russiae Ducis instituta a patre charitas et terrarum divisio esse diuturna, sed occisione Svatoslai secuta, quasi provinciae et regiones latissimae Ruthenicae, a patre relictae, angustae illis forent, contentio inter illis de principandi maioritate et praeeminentia suboritur ». Конечно, этот отрывок содержит собственные рассуждения Длугоша, но любопытно, что он совсем не упоминает о причине ссоры Ярополка с Оле­гом, выставленной нашими летописями, об эпизоде с убийством Люта.

§ 216. Оставляя в стороне некоторые незначительные отличия в даль­нейшей передаче русских известий у Длугоша 13, приведу еще несколько более резких особенностей сравнительно с текстом Повести вр. лет, вошед­шим в свод 1423 года.

Под 1014, к которому ошибочно отнесены события 6532 (1024) года, сообщено о двух битвах Ярослава со Мстиславом (Повесть вр. лет говорит об одной): «Msczislaus dux de Thimuthrokany bis Iaroslaum fratrem ducem Kyoviensem bello superat... Et licet Iaroslaus Kyoviensis dux in sui solatium ducem Worahunorem Iakuy accivisset, duplici tamen certamine fortuna tentata conflictus succumbit».

Под 1033 указано, что Ярослав соорудил храм св. Софии по обету сво­ему на месте победы над Печенегами: «In signum autem victoriae, in loco certaminis ecclesiam Sanctae Sophiae, ante conflictum votam, Iaroslaus erigit».

Под 1034 переданы подробности о построении Ярославом св. Софии: «Extruit deinde suptuoso muro ecclesiam Sancte Sophiae cuius turrim tabulatis deauratis tegit; ecclesiam vero vasis aureis et argenteis, libris, vestibusque pretiosis do tat, nobilitat et exornat».

Под 1058 имя Половецкого князя, победившего Всеволода 2 февраля (по Пов. вр. лет: 6569 г.), названо (не во всех, впрочем, списках так): Sobal alias Siekal (в некоторых списках только: Szekal).

Под 1052 день смерти Ярослава определен 7 ноября (в Пов. вр. лет суббота Федоровой недели 6562 г.)14.

Под 1072 (Пов. вр. лет 6584) сообщено о смерти Святослава Яросла-вича, согласно с Пов. вр. лет (21 декабря ошибочно см. 27 декабря). Но в конце читаем: «Reliquit autem unicum filium Hleb (вар. Oleh): hie paternuum ducatum, videlicet Nowogrodek». Впрочем, о том, что Глеб княжил в Новго­роде, Длугош мог заключить из статьи 6586 года.

Под 1103 (Пов. вр. лет 6611) указан день, когда состоялся съезд в До-лобске: 8 апреля: «conventu apud Kyoviam duces Russiae octava die Aprilis celebrato, expeditionem contra Polowczos, aestate non expectata, gerendam indicunt» 15.

§ 217. Признаю, что источником большей части приведенных выше известий была та особая русская летопись, которою Длугош дополнял дан­ные общерусского свода 1423 года. Особенного внимания заслуживает указание дня, когда состоялся Долобский съезд: его нельзя было присочи­нить, а между тем его нет ни в одном списке Повести вр. лет. Что Длугош, рассказывая о русских событиях XI в., имел два русских источника, мож­но заключить и из таких его данных, как сообщение о двух сражениях Яро­слава со Мстиславом (об одном сражении оба его источника могли расска­зывать различно); далее из таких мест, как Sobal alias Siekal (Радзив. и Ипат.: Сокалъ, а Лавр.: Искалъ)16. Что этот другой источник Длугоша был сходен с Ипат. и Хлебн. летописями, видим из таких чтений его, как yedinowlasczecz в статье 1033 года для определения княжеской власти Ярослава; Ипат. и Хлебн. под 6544: единовластец, между тем в Лавр, и своде 1423, судя по Соф. 1-й и Новгор. 4-й: самовластец; на близость Длугоша к Ипат. в дан­ном месте обратил внимание Бестужев-Рюмин. Под 1094 город, где ослеп-

лен Василько, назван Zwinnigrod; ср. Звенигород в Ипат. и Хлебн. (6605), между тем как в Лавр., Радз. и своде 1423 (судя по Соф. 1-й): Белгород. Принимая во внимание доказанное выше пользование Длугошем для XII и ХШ в. Галичскою летописью, признаем, что из нее же внесено все то или, по крайней мере, значительная часть того, что отличает текст Длугоша от предполагаемого текста общерусского свода 1423 года.

§ 218. Отличия Галичской летописи от Повести вр. лет в рассказе о событиях IX—XI столетий дают нам основание думать, что в основание ее был положен свод, старший, чем Повест вр. лет. Мы привели ясные данные в пользу того, что Галичская летопись содержала некоторые чтения, сбли­жавшие ее именно с Начальным сводом. Ср. вставку о поклонении рекам, озерам и колодцам за сообщением об основании Киева; сообщение о том, что Игорь (а не Олег) покорил Киев и убил Аскольда и Дира. Можно было бы на основании этого думать, что Галичская летопись содержала в начале текст Начального свода; но это не согласуется с другими ее особенностя­ми: древлянский князь, убивший Игоря, назван не Малом, а Мискиной; Святослав, распределяя волости между сыновьями, завещает им жить меж­ду собою в мире; кроме того, отметим здесь еще одно известие, на которое обратил внимание и Бестужев-Рюмин; непосредственно за рассказом о призвании князей (в котором, кстати, ничего не говорится о Руси: «a Varasis tres duces acceperunt») читаем о размере дани, взимавшейся Рюриком и его братьями: «His et cuilibet eorum a Ruthenis et populis eorum (вар. suae) ditioni subiectis ex quolibet capite humano pro tributo unus aspergellus (вар. asperiolus) albus reddebatur». Правда, Начальный свод (но не Повесть вр. лет) сообща­ет о такой дани, взимавшейся Варягами до призвания князей 17, но, быть может, и эта особенность Длугоша ведет нас к другому источнику, чем Начальный свод. Во всяком случае имя «Мискина» и завещание Святосла­ва заставляют нас принять, или — что в числе источников Длугоша для древ­нейшего периода были источники нам неизвестные, или — что неизвестные нам летописи были в числе источников Галичской летописи, использован­ной Длугошем. Принимая во внимание, что Галичская летопись содержала данные, ведущие нас, с одной стороны, к Начальному своду, а с другой, к Повести вр. лет (не забудем, что Начальный свод доходил только до 1093 года), я признаю вероятным, что она представляла компиляцию обоих этих сводов; в состав компиляции вошли заимствования и из других источников. Быть может, нижеследующие соображения сделают вероятным, что отме­ченные выше особенности, имя «Мискина» и завещание Святослава, вос­ходят к одному из таких источников, Древнейшему летописному своду.

§ 2181. Святослав завещал сыновьям, чтобы каждый довольствовался своим уделом и воздерживался от захвата чужой области. Приведя соот­ветствующее место Длугоша Бестужев-Рюмин заметил: «Этой фразы, обычной вообще в наших летописях, нет в соответствующем тексте Пове­сти вр. лет». Возможно, именно в виду обычности подобного завещания (ср.

в особенности завещание Ярослава), что оно читалось в летописном своде, бывшем в распоряжении Длугоша. Но его нет ни в Начальном своде, ни в Повести вр. лет. Расходятся оба эти летописные своды с Длугошем и в даль­нейшем рассказе, тесно связанном с рассматриваемым местом. Длугош пишет: «Non poterat inter filios Swanthoslai Russiae Ducis instituta a patre charitas et terrarum divisio esse diuturna, sed occisione Swanthoslai secuta, quasi provinciae et regiones latissimae Ruthenicae, a patre relictae, angustae illis forent, contentio inter illos de principandi maioritate et praeeminentia suboritur ». Итак, распря между сыновьями Святослава произошла, по Длугошу, из-за стрем­ления к большей власти: никакого ближайшего повода к упомянутому им походу Ярополка на Олега Длугош не указал. За приведенною фразой чи­таем: «Quam sibi Jaropolkus natu maior vendicare satagens, castrum Warosz (т. е. Вьручь), in quo germanus suus Olha consistebat, conquirens, Olham interficit et in ducatum Drewlyanorum sanguine fraterno dotatus succedit». Итак, Длугош, с одной стороны, умалчивает о приведенном в Начальном своде и Повести вр. лет эпизоде, якобы послужившем ближайшим поводом к походу Ярополка на Олега (убиении Олегом на охоте Люта Свенельди-ча), а с другой, сообщает о завещании, данном Святославом своим сыновь­ям, и о нарушении ими этого завещания. Начальный свод (Повесть вр. лет), умалчивая о завещании, содержит эпизод об убиении Люта Свенельдича Олегом Святославичем.

§ 219. Дошедшие до нас летописные своды дают основание предпола­гать, что эпизод об убиении Люта вставлен в летописный текст позднее, составителем начального свода, и что его не было в Древнейшем Киевском своде. Основания эти следующие: во-первых, в Начальном своде (и Повес­ти вр. лет) поход Ярополка на Олега отделен от эпизода с Лютом пустым годом (6484-м); вследствие этого эпизод этот не имеет того характера, ко­торый желал придать ему сводчик, — он не имеет значения непосредствен­ной причины Ярополкова похода на Деревскую землю; «и молвяше всегда Ярополку Свеналдъ: пойди на братъ свой и прими волость его; хотя отмьсти-ти сыну своему» — так читается под 6483, и только под 6485 находим: «по-иде Ярополкъ на Олга, брата своего, на Деревьску землю». Во-вторых, как указано было в §§ 177 и 182, в Древн. Киевском своде рассказ о начале Яро­полкова княжения вводился следующими словами: «А Ярополкъ с t д е (или бе)18 княжа Кыеве, и воевода бе у него Блудъ ». Ср. эти слова, с одной стороны, в Новгородской 1-й летописи, куда они попали из Синод, списка, заимствовавшего их в конце концов из Новгородского свода XI века, с дру­гой стороны, в общерусском своде 1423 года (ср. наличность их как в своде 1448 года, так и в Хронографе), куда они попали в конце концов из того же источника. Новгородский свод XI века мог их заимствовать только из Древн. Киевского свода. Если же допустить, что в Древн. Киевском своде действительно читались эти слова, а за ними — эпизод с Лютом, то нам при­дется отметить странную в нем непоследовательность, ту самую непосле-

довательность, которая замечается теперь в Новгор. 1-й и в своде 1448 (Соф. 1-й и Новгор. 4-й): рассказ, назвав Ярополкова воеводу Блуда, переходит неожиданно к изложению эпизода с Лютом Свенельдичем19. Итак, сооб­щения о Блуде воеводе, с одной стороны, о Люте Свенельдиче, с другой, как будто исключают взаимно друг друга; и действительно, в Повести вр. лет (предположительно и в Нач. своде), где мы находим эпизод с Лютом, от­сутствует сообщение о воеводе Блуде. А между тем в самом тексте Пове­сти вр. лет встречаем указание на то, что приведенные выше слова некогда читались в первоисточнике Повести, следовательно, в Древн. Киевском своде. Ниже под 6488 (980) годом читаем: «И приде Володимеръ Киеву с вой много, и не може Ярополкъ стати противу, и затворися Киеве с людми своими и съ Блудомъ», итак, Блуд вводится в рассказ, как уже известное лицо, а между тем раньше о нем в Повести вр. лет не говорилось20 (зато ниже читаем: «Володимеръ же посла къ Блуду, воеводе   Ярополчю»).

Мы заключаем отсюда, что Начальный свод (Повесть вр. лет) исклю­чил из текста Древн. Киевского свода слова «и бе у него воевода Блудъ », но зато вставил эпизод с Лютом Свенельдичем. Я надеюсь подтвердить это предположение дальнейшими соображениями; но пока ставлю вопрос, как же переходил Древн. Киевский свод к рассказу о походе Ярополка на Оле­га. Мало вероятно, чтобы за словами «и бе у него воевода Блудъ» читалось прямо «Поиде Ярополкъ на Ольга, брата своего ». Если Блуд назван воево­дой Ярополковым, то, очевидно, ему должно было быть отведено видное место в непосредственно следовавшем за сообщением о нем рассказе. А между тем в рассказе о походе Ярополка на Олега активная роль отво­дится Свенельду; не Блуд, а он сопровождает Ярополка в этом походе, как видно из обращенных к нему Ярополком слов: «И рече Свенельду: яжь, сего ты еси хотЬлъ ». Допустив, что эпизод с Лютом обязан своим появлением в тексте Начального свода (Повести вр. лет) вставке и что его не было в Древн. Киевском своде, мы вправе предположить, что и в дальнейшем рассказе имя Свенельда вставлено, или, скажем прямее, что в этом рассказе имя Свенель-да заменило имя Блуда. Не лишен, кажется, значения пропуск слов «и рече Свеналду » в Лавр, списке; быть может, в одном из источников Лавр., а имен­но в первой редакции Повести вр. лет, стояло «и рече Блуду»; имея в виду, что в другом источнике (Переяславской летописи или общерусск. своде нач. XIV в.) стояло «и рече Свеналду»21, составитель Лавр, летописи мог опу­стить совсем эти слова22. Если предположение наше верно, если, действи­тельно, речь Ярополка была обращена не к Свенельду, а к Блуду в Древн.

Киевском своде, то необходимо допустить и дальнейшее следствие: в Древн. Киевском своде сообщалось о том, что поход Ярополка на Олега предпри­нят по совету, по наущению Блуда. Мы читаем под 6483 (975) «и молвяше всегда Ярополку Свеналдъ: пойди на братъ свои и волость его; хотя отмьсти-ти сыну своему». Нельзя сказать, чтобы фраза эта была построена очень складно; слова «хотя отмьстити сыну своему» имеют характер вставки, приписки, прибавки. Не стояло ли в Древн. Киевском своде и притом не­посредственно за словами «и 6i у него воевода Блудъ » — «и молвяше все­гда Ярополку Блудъ: пойди на Ольга брата своего и прими волость его »? В таком случае дальше следовало бы: «И поиде Ярополк на Деревьску зем­лю». В Нач. своде (и Повести вр. лет) читаем: «Поиде Ярополкъ на Ольга, брата своего, на Деревьску землю», но слова «на Ольга, брата своего» извле­чены, по-видимому, из предыдущего.

§ 219. Исходя из предположенного чтения Древн. Киевского свода, заключаем, что вставками в тексте Нач. свода (Повести вр. лет) приходится признать, во-первых, отрывок «Ловы деюще Свеналдичю... И о томъ бысть межю ими ненависть Ярополку на Ольга », во-вторых, слова: «хотя отмьсти­ти сыну своему». Вставка первого отрывка обнаруживается крайне небреж­ным и неуклюжим его языком: «Ловъ деюще » вм. «Ловъ деющю » читаем в Лавр., Радз., Моск.-Акад. и Ком. списке Новгор. 1-й; вм. «именемъ Лютъ» мы ожидали бы «именемь Люту»; ниже после слов «и заехав уби и» неук­люже вставлено — «бе бо ловы дея Олегъ »; в фразе «И о томъ бысть межи ими ненависть, Ярополку на Ольга» смешаны две конструкции.

§ 2192. Подкрепляем предположение о том, что имеем в статье 6483 года дело со вставкой, не только соображениями о шероховатостях языка этой вставки, но еще рядом других соображений. Прежде всего отмечаем, что Лют Свенельдич, о котором говорит вставка, тождествен с Мистишей (Мстиславом) Свенельдичем, о котором Нач. свод (и Повесть вр. лет) сооб­щает выше, под 6453 (945) годом. Это утверждение наше основывается на том, что древней русской исторической песне принадлежал образ Мсти­слава Лютого. Так называют Мстислава Владимировича Тмутороканского два памятника: во-первых, Симоново сказание о создании Печерской цер­кви, где читаем об Якуне, что он «отъбеже златы руды (вм. луды), бьяся полкомъ по Ярослав'Ь с лютымъ Мстиславомъ», во-вторых, Новгородская 4-я летопись, вставившая в текст свода 1448 г. (ср. (Софийскую 1-ю лето­пись) под 6532 (1024) годом следующее известие (повторяющее то, что было изложено выше): «Ярославъ Владимеричь в Суздали изби влъхвы, а братъ его Лютый Мьстиславъ седе в Чернигове » 23. Я думаю, что имя Мстислава Лютого перенесено на Мстислава Владимировича с Мьстиши-Люта, сына Свенельдова; отсюда я вывожу, что Мьстиша и Лют означали одно и то же лицо. Мы только что предположили, что эпизод с Лютом Свенельдичем вставлен в статье 6483 г.; имеем основание утверждать, что какой-то эпи­зод с Мьстишей Свенельдичем был исключен из текста Начального свода в

статье 6453 года. Действительно, вот что мы читаем о Мьстише Свенельди-че в этой статье: «Ольга же бяше в Киеве съ сыномъ своимъ съ детьскомъ Святославомъ, и кормилець его Асмудъ, воевода бе Свенельдъ, то же отець Мистишинъ». Летописец ссылается на Мистишу как на известное лицо, а между тем о нем он раньше не говорил, не упоминая его и позже (или точ­нее, называя его Лютом под 6483). Думаю, что ссылка «тъ же отець Мьсти-шинъ » показывает, что о Мистише существовало какое-то сказание, какая-то песня, быть может, воспевавшая его как героя; разумеется, летописец не мог при этом иметь в виду тот бледный образ Люта Свенельдича, кото­рый вставлен им в статью 6483 года. Свенельд, еще не один раз упомянутый летописцем, не нуждался бы в определении посредством ссылки на его сына Люта, играющего (в противоположность тому же Свенельду) совершенно пассивную роль. Существование песни или сказания, где Мьстиша Лютый являлся в качестве героя, доказывается перенесением его имени на Тмуто-роканского князя, который, по свидетельству летописи, был храбр на рати. И вот, зная этого героического Мистишу, составитель Начального свода ограничивается простою ссылкой на него, когда говорит о Свенельде, а са­мого Мистишу вводит в свой рассказ ниже под именем Люта, как личность случайную и совершенно пассивную. Уже это заставляет меня думать, что у составителя Начального свода были какие-то причины, побудившие пред­ставить Мистишу в ином свете, чем он мог бы это сделать на основании из­вестных ему, но не обнаруженных данных; следовательно, летописец оста­вил следы знакомства с двумя различными сказаниями или песнями о Мистише; он дал предпочтение тому сказанию, которое сообщало об уби­ении Мистиши-Люта на охоте Олегом Святославичем, и вставил его в текст Древн. Киевского свода; вероятно думать, что другое сказание он встретил в тексте самого Древнейшего свода, но исключил его как противоречащее первому. Где же могло читаться в Древнейшем своде это исключенное со­ставителем Начального свода сказание о Мистише-Люте? Ответ на этот вопрос дадим ниже; здесь заметим только, что, по всей вероятности, — перед тем местом,.где читаются слова «тъ же отець Мистишинъ», ибо их легче всего понять так, что летописец ссылается в них на лицо, о котором перед этим говорил его источник, но которое им почему-то было опущено в соответствующем месте.

§ 2193. Эти слова сопровождают имя Свенельда; ими Свенельд вводит­ся в рассказ как новое лицо; действительно, о нем Начальный свод (и По­весть вр. лет) не упоминает выше, хотя и говорит об отроках Свенельжих: «В се же лето рекоша дружина Игореви: отроци Свеньлъжи изоделися суть оружьемь и порты, а мы нази ». Появление этих отроков Свенельжих в тек­сте Нач. свода (и Повести вр. лет) совершенно непонятно; на основании ссылки Игоревой дружины на Свенельжих отроков мы вправе предпола­гать, что источник Начального свода говорил перед тем о Свенельде и об отношении его к Игорю; из первоначального рассказа должно было явство­вать, кто же такой этот Свенельд и почему Игорева дружина завидует Све-нельдовой, каким образом последняя оказалась с оружьем и платьем, а

первая обездоленною. По счастью, такое предположение находит себе фактическое подтверждение в тексте как Новгородской 1-й летописи, так и свода 1423 года (откуда свод 1448 г. и далее Соф.1-я и Новгор. 4-я лето­писи). Как было указано в §§ 70—707, в Древнейшем Киевском своде, по сви­детельству названных памятников, восходящих в соответствующем месте в конце концов к Новгородскому своду XI века, читалось об Игоре: «И бе у него воевода именьмь Свенельдъ. И иде Игорь... И примучи Угличе и възло-жи на ня дань и въдасть Свенельду; и дасть же дань Деревьскую Свенельду; и имаше по чьрне куне отъ дыма. И реша дружина Игореви: се далъ еси еди­ному мужеви мъного; отроци Свенельжи изоделися суть оружьемъ и пърты, а мы нази», и т. д. (см. § 706). Итак, перед нами факт пропуска в Нач. своде приведенного отрывка Древнейшего свода. Мы выш предположили, что составитель Начального свода опустил место, касающееся Мистиши, Све-нельдова сына; мы констатируем здесь, что он опустил место, где говори­лось о самом Свенельде и о причине обогащения Свенельдовой дружины. Нельзя сомневаться в том, что оба пропуска стоят между собою в тесной связи и что они вызваны одною общею причиной. Но сначала подчеркнем то обстоятельство, что пропуск в тексте Нач. свода того места, где Древ­нейший Киевский свод говорил о Свенелде и уступленной ему дани, под­тверждает высказанное выше предположение о том, что в этом своде опу­щено сказание о Мистише, сыне Свенельда: действительно, мы указывали, что из слов «тъ же отець Мистишинъ » следует, что о Мистише говорилось перед тем; и вот мы обнаруживаем пропуск перед самым рассказом об уби­ении Игоря, который имеет за собой приведенную выше фразу, где в Нач. своде (и Повести вр. лет) читаются слова «и воевода бе Свенельдъ, тъ же отець Мистишинъ». В этом мы и видим подтверждение того, что Началь­ный свод пропустил рассказ Древн. Киевского свода о Мистише. В Древн. Киевском своде не могло читаться только что приведенных слов; видим это хотя бы из того, что Свенельд, уже введенный выше в рассказ, не нуждался в новом определении: «тъ же отець Мистишинъ ». Слова эти вставлены со­ставителем Начального свода и вставлены притом в какой-то зависимости от допущенного им раньше пропуска.

§ 2194. Мы привели выше опущенное Начальным сводом место Древн. Киевского свода. Оно логически последовательно приводит к рассказу о походе Игоря в Деревскую землю за данью. Дружина Игорева заключает свои сетования требованием: «пойди, княже, с нами в дань, да и ты добуде-ши и мы». Следовательно, о сыне Свенельдовом не могло быть речи в толь­ко что приведенном месте Древн. Киевского свода; о нем должно было быть сказано ниже. Но ниже излагается рассказ об убиении Игоря Древлянами: мы заключаем, что в Древн. Киевском своде Мистиша участвовал в этом эпизоде (убиении Игоря Древлянами) и что он исключен именно из этого эпизода. Заключение наше, равносильное утверждению, что текст статьи 6453 (945) года в Начальном своде (Повести вр. лет), точнее — статьи об убиении Игоря, не первоначальный, находит себе подтверждение в ее ана­лизе. Выслушав сетования дружины и покорившись ее требованию, Игорь

идет в Дерева в дань; «и примышляше къ первой дани». Что означает это выражение? Судя по концу предшествующей статьи, можно думать, что оно равносильно употребленному там выражению: «хотя примыслити большюю дань». Выше под 6422 годом сообщалось, что «Древляне затворишася отъ Игоря по Ольгове смерти », но Игорь пошел на них, победил их «и възложи на ня дань болши Ольговы», про Олега же известно (статья 6491), что он брал на Древлянах дань по черне куне. Итак, под первою данью приходится разуметь тот размер дани, который установлен был Игорем после вторич­ного покорения Древлян. Но такое толкование, вытекающее из смысла предшествующих статей Повести вр. лет, не согласуется с тем обстоятель­ством, которое выясняется из данных Новг. 1-й летописи, восходящих к Древн. Киевскому своду: Деревская дань была отдана Игорем Свенельду, Свенельд «имаше по черне  куне отъ дыма »; Игорева дружина сетует имен­но на это и, следовательно, под ее влиянием, Игорь решается на несправед­ливость: он идет в Деревскую землю для того, чтоб взять с нее вторично годовую дань, собиравшуюся в осеннее полюдье. Итак, выражение «при­мышляше къ первой дани » можно понять так, что Игорь пошел за вторым сбором. Нельзя, однако, признать приведенное выражение удачным; и пред­ложенное толкование не согласовано, как мне представляется, с дальней­шим. Появление Игоря и требование «второй » дани не вызывает протеста Древлян; они, по-видимому, покойно переносят и насилия, чинившиеся Игорем и его мужами; Игорю дана возможность беспрепятственно собрать «вторую» дань: «возьемавъ дань, поиде въ градъ свой». Непонятно в виду этого, для чего летописец подчеркнул сначала (еще до сетования дружи­ны), что Игорь хотел увеличить дань, взимавшуюся с Древлян, отметил даль­ше, что он собирал ее несправедливо, во второй раз, указал, наконец, что собирание дани сопровождалось насилиями. Можно бы ждать, что Игорь именно за эти свои действия встретит отпор со стороны Древлян. Но дело представляется в ином освещении: «Идущу же ему въспять, размысливъ, рече дружине своей: идете съ данью домови, а я возъвращюся, похожю и еще. Пусти дружину свою домови, съ маломъ же дружины возъвратися, желая больша именья ». И вот только тут наступает развязка: Древляне по совещании с князем Малом задумывают дать Игорю отпор и решаются при этом на крайнее средство, на убийство Игоря: «аще не убьемъ его, то вся ны погубить». Развязка несколько отсрочивается посылкой к Игорю про­теста, выраженного в такой форме: «почто идеши опять? поималъ еси всю дань»; но Игорь не послушал Древлян, они вышли из Искоростеня и убили его. В этом освещении нельзя не отметить искусственных черт и явных на­тяжек: главный момент, несправедливое взимание второй дани, отставлен на второй план, а на первый выдвинута и притом, как кажется, не без умыс­ла другой момент: попытка Игоря взять с Древлян еще (третью) дань, но уже при особых обстоятельствах; он отпускает от себя дружину и остает­ся лишь с небольшим отрядом; умысел, руководивший рассказчиком, был тот, чтобы объяснить, каким образом Древляне могли оказаться победи­телями и расправиться с Игорем; желание доказать, что перевес их был

случайный и что верх они одержали не в открытом и равном бою, заставило рассказчика пристегнуть к главному моменту (несправедливому взиманию второй дани) другой побочный эпизод, выясняющий, как могли Древляне справиться с Игорем. Благодаря этому развязка отсрочивается, и непосред­ственною причиной ее оказывается жадность самого Игоря («желая боль-ша именья »). Но не ясно ли, что рассказчик уклонился от первоначального плана, отступил от основного замысла? В начале рассказа (мы принимаем во внимание дошедший до нас отрывок Древн. Киевского свода) сообща­лось, что Игорь отдал и Угличскую и Деревскую дани Свенельду; щедрость или расточительность князя вызывает неудовольствие дружины, соблаз­няющей своего князя возможностью прибытка («да и ты добудеши и мы »); князь не только поддается соблазну, но оказывается еще более жадным, чем дружина, и, в явный ущерб ее интересам, собирается походить по Древ­лянам для личной корысти. В Повести вр. лет (и в Нач. своде) не видно этой вопиющей несообразности, ибо в ней отсутствует начало рассказа, где со­общено об уступке Игорем Угличской и Деревской дани Свенельду. Мы вправе поэтому думать, что в Древн. Киевском своде, от которого сохрани­лось начало рассказа, было иначе изложено его окончание, столь резко рас­ходящееся в дошедшей редакции с его началом. Такое предположение объяснит нам поэтому непоследовательность и шероховатость, отмеченные нами в соответствующем тексте Повести вр. лет (и Нач. свода): перед нами оказался бы не первоначальный рассказ, а его переделка, переработка, при которой естественно возникают и шероховатость и непоследовательность изложения.

§ 2195. Исходя из начала рассказа, как оно читалось в Древн. Киевском своде, мы вправе спросить себя, чьи же интересы были нарушены Игорем, когда он, поддавшись увещанию дружины, пошел в Дерева по дань; речь дружины дает определенный ответ на этот вопрос: «се далъ еси единому мужеви много» — вот смысл сетований дружины; отними у него дань, ус­тупи ее нам и возьми часть ее себе — вот логический вывод из этих сетова­ний. Следовательно, Игорь, отправившись в Дерева по дань, нарушил этим самым интересы Свенельда и дружины Свенельдовой, которая кормилась Деревскою данью. Дошедший до нас летописный рассказ, как мы видели, дает понять, что Игорь грубейшим образом нарушил jus gentium, от­правившись собирать с Древлян вторую дань; но уже самая наличность на­мека на то, что с них уже была взята кем-то первая дань («и примышляше къ первой дани »), показывает, что мы имеем дело не с первоначальным рас­сказом, ибо не указано, кто же взял с Древлян первую дань. Быть может, я заблуждаюсь, но решаюсь высказать сомнение в том, чтобы первоначаль­ный рассказ (стоявший в непосредственной зависимости от народного пре­дания) мог приписать Киевскому князю столь явное нарушение народных прав. Думаю, что в первоначальном рассказе дело шло не о взимании вто­рой дани, а об отнятии Деревской дани у Свенельда; самый факт похода Игоря в Дерева в дань был равносилен отнятию дани у Свенельда, ибо, ко­нечно, Игорь пошел в Дерева не тогда, когда годовая дань была уже собра-

на Свенельдом, а тогда, когда наступил срок для сбора этой дани; дружина Игорева выбрала, конечно, удобный для себя момент, а таковым была осень, когда вообще собиралась дань, а не другое время года, когда данщики мог­ли встретиться с таким положением, при котором действительно с населе­ния нечего взять. Итак, если поход Игоря в Деревскую землю нарушил ин­тересы Свенельда, и если в результате похода мы видим убиение Игоря, мы вправе связать это убиение Игоря с недовольством Свенельда и его дружи­ны вызванным Игоревым походом, с защитой ими своих интересов. Све-нельд, получивший Деревскую дань от Игоря, стал фактически владетелем Деревской земли; поход Игоря на Древлян был равносилен походу его про­тив Свенельда. Отсюда заключаю, что Игорь погиб в сражении с Свенель­дом, защищавшим вместе с подвластными ему Древлянами прежде всего свои интересы, а вместе с ними и самую Деревскую землю.

§ 219 . И вот, когда чтение Мискина вм. Мала, сохранившееся у Длуго-ша, приобретает для нас интерес и значение. Замечу прежде всего, что из двух вариантов Miskina и Niskina я считаю себя вправе отдать предпочтение пер­вому, несмотря на то, что второй получил большую известность, благодаря Стрыйковскому, передавшему имя Древлянского князя в виде Niskinia24; чте­ние Miskina находим в издании 1711 года, а также в одном из древнейших списков Длугоша, так называемом Королевском XV в. (Публ. библ. Отд. IV F№ 12: Myszkynam два раза на л. 75) . Чтение Miskina я возвожу к чтению «Мьстина » или «Мистина » Длугошева источника (галицко-русской летопи­си), а форму «Мьстина » сопоставляю с именем Мьстины в сказании об уби­ении св. Вячеслава князя Чешского26. «Мьстина» является, конечно, вари-

антом имени «Мьстиславъ»; поэтому я отождествляю Длугошева Мьстину (Miskina) с Мистишей, Мьстишей нашей летописи. Длугош называет Мисти-ну князем Древлянским; не забудем, что в распоряжении Длугоша находил­ся и другой летописный источник, говоривший о князе Древлянском Мале: Мал заменен здесь (и ниже в рассказе о мести Ольги) у Длугоша Мистиной. Принимая во внимание все выше изложенное, имея в виду, что Игорь должен был встретить в своем походе на Деревскую землю отпор от Свенельда и Свенельдовой дружины, я думаю, что в первоначальном рассказе сообщалось о столкновении Игоря с Мистишей Свенельдичем и об убиении Игоря этим Мистишей, Мстиславом Лютым народной песни.

Итак, первоначальный рассказ об убиении Игоря и вызванной им вой­не Киевлян с Древлянами представляется в таком виде. Игорь, побуждае­мый дружиной, идет походом на Деревскую землю; но Свенельд не отка­зывается от данных ему прав; происходит столкновение Игоревой дружины со Свенельдовой и с Древлянами (подданными Свенельда); в этом столкно­вении Игорь убит Мстиславом Лютым, сыном Свенельда.

§ 2197. Наш вывод представляется логическим заключением из пред­ставленных выше данных и вызванных ими соображений. Но твердое осно­вание он может получить только в том случае, если нам удастся объяснить причину, приведшую составителя Начального свода к изменению рассказа Древн. Киевского свода — к исключению начала рассказа (об уступке Иго­рем дани Свенельду), к иному освещению самого хода столкновения Иго­ря с Древлянами, приведшего к его убиению, наконец, к исключению имени Мистиши, упомянутого, однако, совершенно неожиданно ниже, для бли­жайшего определения Свенельда, Святославова воеводы.

Причину всех этих изменений видим в наличности у составителя На­чального свода другого (на этот раз, конечно, устного) источника, где о Свенельде и Мистише рассказывалось совершенно иначе, чем в Древн. Ки­евском своде. Мы уже знакомы с этим источником: это сказание или песня о том, как Мистиша Лют Свенельдич был убит на охоте древлянским кня­зем Олегом Святославичем. Под влиянием этого источника переработан составителем Нач. свода рассказ Древн. Киевского свода о столкновении киевского Ярополка с древлянским Олегом; вместо того, чтобы видеть при­чину этого столкновения в стремлении Ярополка, наущаемого Блудом, за­хватить братнюю волость, составитель Нач. свода вводить в рассказ новое обстоятельство: убиение Люта Олегом и стремление Свенельда отомстить Олегу за смерть сына. Приняв в свой труд (или точнее, решившись поме­стить в нем) это заимствование из сказания или песни, составитель Нач. сво­да должен был согласовать с ним текст предшествующего летописного рас­сказа. Согласование потребовало значительной его переделки, так как рассказ об убиении Игоря самым решительным образом расходился со ска­занием или песней об убиении Люта Свенельдича. В Древн. Киевском сво­де Свенельд назывался воеводой Игоревым; сын его Мистиша убивал Иго­ря; Свенельд, очевидно, оказывался в полном разрыве с киевским князем; а, между тем, сказание или песня, известная составителю Нач. свода, пред-

ставляла Свенельда воеводой Ярополка; сын Свенельдов Мистиша (Лют) на службе у киевского князя; не он во главе Древлян убивает киевского князя, а его самого убивает древлянский князь, когда он зашел на его тер­риторию. Помирить оба рассказа частичными вставками нельзя: надо было принять или тот или другой рассказ. Составитель Нач. свода дал предпоч­тение второму (устному) своему источнику, быть может, потому, что он был более согласован с другими нам неизвестными данными, быть может, по­тому, что действительно имелись указания (в преданиях)27 на то, что Све-нельд был воеводой при Святослава и Ярополке, а не при старом Игоре. Следствием такого предпочтения и явилась необходимость полной пере­делки рассказа об убиении Игоря. Во-первых, из него исключен всякий на­мек на то, что убиение Игоря возникло в конце концов на почве соревнова­ния дружины Игоревой с дружиной Свенельда; для этого опущено со­общение о том, что Игорь уступил своему воеводе Свенельду Угличскую и Деревскую дани; правда, в речи дружины Игоревой сохранена фраза «от-роци Свенелжи изоделися суть оружьемь и порты, а мы нази», но из этой фразы не видно, чтобы Свенельд и его дружина кормились именно Дерев-скою данью и чтобы поход Игоря нарушил интересы Свенельда; опущение фразы: «се далъ еси единому мужеви много» в начале той же речи Игоре­вой дружины доказывает стремление редактора Нач. свода устранить вся­кую мысль о неудовольствии между Игорем и Свенельдом. Редактор Нач. свода, вместо этого исключенного им начала, вставляет в свой рассказ фра­зу: «И приспе осень, и нача мыслити на Древляны, хотя примыслите боль-шюю дань», и его не смущает то обстоятельство, что он приписал в этой фразе инициативу похода на Деревскую землю Игорю, а в нижеследующем тексте выставил виновником похода дружину Игореву, а не самого Игоря. Итак, Игорь пошел в Дерева в дань. Редактор, устраняя мысль о столкно­вении Игоря со Свенельдом, спешит тотчас же к изображению таких дан­ных, которые объяснят развязку Игорева похода. Игорь «примышляше къ первой дани »; здесь брошен намек или на то, что Игорь стал брать лишнее, большую дань, или на то, что он стал брать вторую дань если, действитель­но, мы имеем намек на то, что Игорь брал вторую дань, то ясно, что соста­витель Нач. свода исходил не из предложенного им самим текста, а из тек­ста своего источника, из которого можно было заключить, что Игорь пошел за данью, уже отданною другому и, может быть, уже собранною этим дру­гим. Но от намека редактор Нач. свода переходит уже к прямому изобра­жению тех обстоятельств, которые, по его мнению, могли послужить при­чиной недовольства Древлян: Игорь «насиляше имъ и мужи его ». Итак, дело близится к развязке: Древляне восстали и убили Игоря. Так хотел расска­зать редактор Нач. свода. Но он вовремя спохватывается: и в Древн. Киевс-

 ком своде Игоря побеждают Древляне, но с ними, и во главе их, Свенельд и лютый Мстислав; этим объясняется поражение Игоря и его убиение; в Нач. своде названные герои устранены из рассказа — они не враждебны киевс­кому князю, они его верные слуги; как же понять перевес Древлян и несча­стный исход Игорева похода? Мы видели, к какому приему прибег редак­тор Нач. свода: Игорь побит вследствие малочисленности своей дружины. Составитель Нач. свода так прямо и говорит в конце рассказа: «убиша Иго­ря и дружину его: бе бо ихъ мало»; малочисленность же дружины объяс­няется тем большую часть ее Игорь отпустил от себя; отпустил же он ее от себя для того, чтобы поживиться данью с Древлян в свою пользу. Нужды нет, что редактор впал в противоречие: Игорь идет на Древлян для своей корысти, между тем как выше к походу его побуждают жалобы той самой дружины, в угоду которой предпринят поход и которая потом оказывается помехой для наживы самого князя; редактор нечувствителен к этим про­тиворечиям: и выше Игорь выставлен инициатором похода («хотя примы-слити большюю дань», ниже: «желая больша именья»), причем пассивная роль Игоря в дальнейшем («и послуша ихъ Игорь ») должна быть отнесена всецело на счет письменного источника Начального свода, а не соображе­ний и домыслов самого редактора его. Для редактора важно одно: благо­получно довести до конца свой рассказ, отступивший от основного источ­ника, и устранить мысль о том, что Игорь убит Свенельдом и Мистишей — этими народными героями, а не самими Древлянами.

§ 2198. Доведя свой рассказ до убиения Игоря, составитель Нач. свода обращается к основному своему источнику — Древн. киевскому своду и выписывает из него о погребении Игоря, а затем о том, что в Киеве после Святослава осталась Ольга с детьском Святославом. Здесь-то мы и нахо­дим фразу: «и кормилець его Асмудъ и воевода бе Свенельдъ, тъ же отець Мистишинъ». Теперь для нас совершенно ясно, что слова «и воевода... Мистишинъ» вставка, сделанная в тексте Древн. Киевского свода редакто­ром Нач. свода. Для чего же понадобилась эта вставка? Конечно, для того, чтобы ввести в рассказ тех двух славных мужей, которые только что выше были опущены из летописного текста. Мы указали на то, чте, устраняя из лагеря противников киевского князя Свенельда и Мистишу, составитель Нач. свода руководствовался таким источником, который прямо называл их слугами и приверженцами этого князя; составитель Нач. свода в указан­ной вставке и идет навстречу данным своего устного источника: Свенельд и Мистиша оказываются на службе у Святослава. Свенельд назван рядом с Асмудом; это имело следствием превращение кормильца и воеводы Асму-да 28 в кормильца, причем функции воеводы передаются Свенельду. Вер­ный этому своему сочинительству, составитель Начального свода последо­вательно держится его и дальше; мы читаем ниже, перед речью к дружине в битве Киевлян с Древлянами, вместо «И рече Асмудъ »: «И рече Свенелдъ и Асмудъ»; вставка имени Свенельда обличается формой единств, числа

«рече», а также и тем, что нет основания допустить, чтобы во главе войск стояли одновременно Два лица: воевода Свенельд и кормилец Асмуд.

§ 2199. Составитель Нач. свода забывает затем о Свенельде; точнее — не вставляет его имени в текст Древн. Киевского свода: походы Святослава на Козар, Ясов и Касогов, покорение Вятичей, походы на Болгар обходятся без Свенельда. Свенельд появляется ниже, в самом конце княжения Свято­слава, в таком месте, которое содержит в себе явные признаки вставки. Мы читаем в Нач. своде (ср. Новг. 1-ю и Повесть вр. лет): «И рече (Святослав): пойду в Русь и приведу болши дружине; и поиде в лодьяхъ. Рече же ему воевода отень Свенельдъ: пойди, княже, около на конихъ: стоять бо Печене-зи в порозехъ. И не послуша его, нъ поидоша в лодьяхъ ». Думаю, что слова «Рече же ему... в лодьяхъ » вставлены редактором Нач. свода в текст Древн. Киевского свода. Основываюсь, во-первых, на том, что Свенельд дает свой совет несвоевременно; Святослав уже пошел в лодьях, когда Свенельд стал говорить ему: пойди около на коних; во-вторых, на том, что Свенельд на­зван «воевода отень», т. е. воеводой Игоревым. Какое основание для этого имел составитель Начального свода? Свенельд в начале княжения Свято­слава назван воеводой: из соответствующего текста ясно, что он такой же воевода Святослава, как Асмуд кормилец Святослава; в сражении с Древ­лянами он предводительствует Святославовой дружине. Для чего же в кон­це княжения Святослава понадобилось вспомнить, что Свенельд собствен­но Игорев воевода? В княжении Игоря о Свенельде воеводе не говорится совсем, и только в статье 945 года упомянуты его отроки. Мне кажется, что прибавка «воевода отень» доказывает, что Древн. Киевский свод, основной источник Начального свода, говорил о Свенельде именно как об Игоревом воеводе; и прибавка эта сделана под влиянием этого источника, точнее во внимание к его рассказу. Совершенно аналогична отмеченная выше прибавка «тъ же отець Мистишинъ». Свенельд перенесен составителем Нач. свода из одной эпохи в другую, и это его перенесение подчеркивается ссылками на опущенный текст основного источника. Для чего же понадобилось Нач. своду перенести Свенельда из Игорева княжения в Святославово и упомя­нуть о Свенельде в конще последнего?

Свенельда мы видим тотчас же и ниже: Святослава не послушавшего Свенельда, убили в порогах Печенеги «Свенельдъ же приде Кыеву къ Яро-полку ». Вслед за этим, как мы видели, сообщено об убиении Люта Свенель-дича Олегом древлянским. Итак, в активной роли Свенельд выступает в княжении Ярополка, когда он подбивает его идти против брата для отом-щения за убитого сына. Но летописцу надо было указать, что этот Све­нельд — тот самый Игорев воевода, о котором Древн. Киевский свод давал неверные сведения, сообщая об его отложении от киевского князя. Для этого он вводит его в княжение Святослава, упоминает о нем в начале этого княжения и в конце его и таким образом подготовляет читателя к мысли, что Свенельд, побудивший Ярополка к походу против брата, тождествен с Свенельдом, о котором говорил Древн. Киевский свод и об отроках кото­рого сообщал сам Начальный свод под 6453 (945) годом. Итак, я признаю

места, где упомянут Свенельд, под 945, 946, 971 и 972 годами, вставками, вызванными стремлением составителя Нач. свода выставить Свенельда, Игорева воеводу, в ином свете, чем его выставил Древн. Киевский свод, и для того доказать, что отец Люта Свенельд и отец Мистиши одно и то же лицо.

§ 21910. Мы приближаемся к подведению итогов предшествующему исследованию. Древнейший Киевский свод включил в свой состав сказание об убиении Игоря Мистишей Свенельдичем: рассказ об уступке Игорем Угличской и Деревской дани Свенельду, о ропоте Игоревой дружины, о походе Игоря на Древлян является непременною составною частью сказа­ния, введением к главному его эпизоду — убиению Игоря Мистишей. На­чальный свод имел в своем распоряжении другое сказание — об убиении Олегом древлянским Мистиши, Свенельдова сына; под влиянием этого другого сказания им и переделан текст Древнейшего свода. Итак, о Мисти -ше Свенельдиче существовало два различных сказания, две различные ис­торические песни. По одной версии он убил киевского князя и этим вызвал войну Киевлян с Древлянами, по другой — он убит древлянским князем, и это убийство вызвало войну Киевлян с Древлянами. Родство обоих сказа­ний очевидно, но родство это вызвано, конечно, смешением одного сказа­ния с другим, перенесением характерных черт из одного сказания в другое. Я думаю, что в XI веке были известны два сказания, перешедшие из отда­ленной древности и основывавшиеся на двух определенных, частью сход­ных исторических событиях. Первое сказание вспоминало о походе Ольги и Святослава на Древлян для отомщения за убийство Игоря; второе вспо­минало о походе Ярополка на Древлян и убиении древлянского князя Оле­га. Первое сказание было обставлено подробностями, особенно заманчи­выми для княжеской дружины (где возникали и держались такие сказания): оно рассказывало о причине убийства Игоря, о лютом Мстиславе, поразив­шем Игоря в сражении за попранные права своего отца Свенельда. Второе сказание, сначала бедное по содержанию, бледное по окраске своей, под­верглось впоследствии влиянию первого сказания; оно заимствовало из него прежде всего основную черту: мщение; как поход Ольги и Святослава, выз­ван местью за убийство Игоря, так и поход Ярополка вызван также местью; оно заимствовало из него далее действующие лица: Свенельд и Мистиша переносятся во второе сказание из первого; в первом они являются против­никами Ольги и Святослава, виновниками убийства Игорева; во втором им отводится другая роль: они на службе киевского князя, они его слуги и пособники; самая война с Древлянами ведется ими (Свенельдом) и из-за них (убийство Мистиши). Быть может, в таком перенесении характерных черт из одного сказания в другое сказалось стремление сделать своими, русски­ми киевскими героями такие лица, которые в старших песнях и сказаниях являются в качестве врагов и противников Киева. Образ Мистиши Лютого, храброго, отважного героя, не мог в представлении киевлянина оставаться долго во враждебном для него и для его князя лагере; он делает его своим; он отвоевывает его у седой старины в свою пользу. Сказание, в котором

старый Свенельд и его героический сын Мистиша являются не противника­ми, а преданными слугами киевского князя, будет поэтому пользоваться у киевлян большим успехом, чем сказание, изображавшее их противниками Киева; составитель Нач. свода дает решительное предпочтение этому виду сказания перед рассказом Древн. Киевского свода, основанным на другом, более первоначальном виде сказания о Свенельде и Мистише.

§ 21911. Рассматривая переделку текста Древн. Киевского свода, пред­принятую составителем Начального свода, я упустил из внимания одно существенно важное обстоятельство: вместо Мистиши и Свенельда во гла­ве Древлян оказывается князь Мал («Слышавше же Деревляне, яко опять идеть, сдумавше со княземъ своимъ Маломъ»). Мы объясняли весь текст Нач. свода, заменивший текст Древн. Киевского свода, как результат муд­рствований редактора, желавшего перенести образы Свенельда и Мисти­ши в иное место, в другой рассказ. Но имя Мала указывает на наличность у него другого источника. Что же это за источник? Ответ не представляет никаких затруднений: это то сказание о мести Ольги Древлянам, которое мы признали в § 72 вставкой, сделанною составителем Нач. свода, заимство­вавшим его из устного источника; в этом сказании князем древлянским является этот самый Мал: «се князя убихомъ Рускаго, — говорят Древля­не, — поимемъ жену его за князь свой Малъ»; ниже читаем в обращении Древлян к Ольге: «да пойди за князь нашь за Малъ; бе бо имя ему Малъ, князю Деревьску».

§ 219 .Я позволяю себе сделать еще несколько выводов из предложен­ного выше исследования. Мы рассматривали выше (§ 117) новгородскую вставку в текст Древн. Киевского свода, перешедшую и в состав Нач. свода и относящуюся к призванию новгородцами на княжение Владимира. В ней читаем между прочим: «Володимеръ же бе отъ Малуши, ключнице (мило-стьнице) Ользины, сестра же бе Добрыни, отець же бе има Малъкъ (вар. Малъко) Любчанинъ, и бе Добрыня уй Володимеру». Считаю вероятным, что и эта фраза читалась (хотя, как увидим, в измененном виде) в Новго­родском своде, так как она стоит в прямой связи с последующим расска­зом того же свода, где Рогнеда корит Владимира происхождением от ра­быни, называя его робичичем. В приведенном сообщении нас останавливают два обстоятельства: во-первых, ясная этимологическая связь между име­нем Малуши и отца ее Малка; ср. вариант имени Малуши, известный из Никоновской и Архангелогородской летописей — Малка; во-вторых, не­соответствие отчества Добрыни, извлекаемого из этого сообщения, с изве­стным по былинной традиции отчеством его Никитич, Никитинич. В 1864 году Д. Прозоровский высказал предположение, что отец Добрыни и Ма­луши Малко одно лицо с Малом, князем древлянским; Любечанином лето­пись назвала его потому, что Ольга, взяв его в плен после смерти Игоря, поселила в Любече 29. Думаю, что основная мысль Прозоровского верна: Малко одно лицо с Малом древлянским, о котором мы говорили в преды-

дущем параграфе; основываюсь на следующем. Мы видели, что в Началь­ном своде Мал, князь древлянский, заменил Мистишу Свенельдича; пред­положив, что и в рассматриваемом сообщении произошла такая замена, извлекаем для Добрыни более древнее отчество — Мистинич, Мистишич; думаю, что Добрыня Мистинич вполне естественно заменен позже Добры-ней Микитичем. Допустив же, что в источнике Нач. свода, а таковым для данного места мы должны признать Новгородский свод XI века, читалось, что «отець же бе има Мистиша Свенельдичь » (или Мистиша Деревлянин), мы принимаем, что Начальный свод заменил имя Мистиши Свенельдича именем Малка Любечанина на том же основании, на каком выше Мистиша заменен Малом. Но почему же вместо Мала читается Малъкъ или Малъко и почему древлянский Мал, конечно, убитый Ольгой, мстившею за убийст­во мужа, оказался Любечанином?

Отвечая на этот вопрос, замечу, что летопись не дает основания пред­полагать, чтобы Мал был князем Искоростенским, он мог быть одним из Деревских князей, сидевших в разных центрах Деревской земли («а наши князи добри суть, иже распасли суть Деревьску землю »). Позднейшие ска­зания связывают имя Мала с именем Деревского города Кольца. Ср. в ле­тописях Синод, библ. № 964 и Публ. библ. Q. б. О. XVII, 12 (о последней см. у Халанского в «Экскурсах в обл. др. рук. и старопеч. изд.» № XXIII): «А сама княгини Ольга нача пленити Древлянскую землю и попленивъ и прииде подъ градъ ихъ Колецъ i ста около его... И повеле княгина Олга Колецъ градъ разорити и князя ихъ Мала повеле убита» 30. Важно отме­тить, что в позднейших сказаниях, повествующих о взятии Коростеня, не говорится об убиении Мала. Что же такое этот город Колец? Думаю, что Колец — это древнее Клеческ, современное Клецк, местечко Слуцкого уез­да Минской губернии. Имя это в древности звучало предположительно *Къльчьскъ (ср. польск. Kielcy из *Къльци): Кльчьскъ в Ипат. под 6650, 6657 представляет пропуск в первом слоге; *Къльчьскъ в имен, падеже должно было перейти с течением времени в Кольческ, откуда появилось под влия­нием косв. падежей: *Колеческ, *Колецк, *Колец; в косвенных падежах получалось Клечска, Клецка (ср. Ипат. под 6650: Клеческ под влиянием Клечска), отсюда далее Клецеск, Клецка (ср. Клецескъ в Хлебн. списке). Жители *Къльчьска назывались *Къльчане, отсюда не *Клечане, а *Коль-чане. Думаю, что народные сказания и песни, связывавшие имя Мала с го­родом Клеческом (на севере Деревской земли, быть может, уже в Дрего­вичских пределах), называли Мала Кольчанином. Составитель Начального свода на основании этого заменил Мистишу Древлянина или Мистишу Све­нельдича Малом Кольчанином. Чтение «малъ кольчанинъ » вызвало недо­умение переписчиков и составителя Повести вр. лет, которые осмыслили его, предложив поправку «Малко Любчанинъ ».

§ 21913. Замена Мистиши именем Мала имела, как кажется, следстви­ем и изменение имени матери Владимира. Она названа Малушей, и это Малуша несомненно произведено от имени появляющегося в Нач. своде отца ее. Не допускаю, чтобы «Малуша» было результатом прямого сочи­нительства редактора Нач. свода, хотя бы отправлявшегося от имени ее отца Мала. Скорее перед нами осмысление первоначального имени Малуши, приурочение его к имени Мала. Считаю вероятным, что Древн. Киевский свод называл мать Владимирову Малфредью. Ср. под 6508 в Нач. своде и Повести вр. лет известие: «Преставися Малъередь». В §§ ПЗи 114мы пред­положили, что известие это заимствовано из княжеского синодика. Соста­витель Начального свода осмыслил другие записи синодика с точки зрения современника Ярослава; при известии «Преставися РогънЬдь» он припи­сал «мати Ярославля» и т. д. Известие же «преставися Малъередь» остав­лено им без комментария. Позднейшие книжники, имея в особенности в виду чтения как «преставися Малъфридъ», предполагали, что Малфрид имя одного из Владимировых богатырей, ср. в Никон, «преставися Малъвредъ силный)); Малфреда сильного находим и в Степ, книге в перечне Владими­ровых богатырей. Некоторые исследователи31 предполагали, что под Мал­фредью должно разуметь одну из Владимировых жен. С одинаковою ве­роятностью можно допустить, что Малфредью называлась мать Владимира, переделанная в Малушу под влиянием подставленного ей отца Мала (ср. дальнейшее превращение Малуши в Малку). Быть может, составитель На­чального свода в этом имени «Малъфредь» нашел подтверждение для сво­его смелого шага — замены Мистиши (отца Малфреди и Добрыни) Малом; сблизив имя Мала с Малфредью, он пошел дальше, видоизменив самое имя Малфредь в производное от имени Мал, в Малушу. Если мать Владимира действительно называлась Малфредью Мстиславною, то имя дочери Мсти­слава Владимировича Малфреди (жены короля шведского Сигурда) могло быть дано ей в память о прабабке.

§ 21914. Уместно привести здесь ту редакцию, в которой читается соот­ветствующее место в Никоновской и Архангелогородской летописях. В Ни­кон.: «Володимиръ бо бЬ отъ Малки, ключници Олжины; Малка же беi се­стра Добрыне, — и бе Добрыня дядя Володимиру; и бе рожение Володимеру въ Будутине веси, тамо бо въ гневе отслала ея Олга, село бо бяше ея тамо, и умираючи даде его святей Богородици ». В Архангелогор.: «Владимеръ бо бЬ отъ Малки, ключницы Ольжины; Малка же бЬ сестра ДобрынЬ, отецъ ея бЬ Малкъ Любутчанинъ32  бе бо Добрыня Малковъ сынъ дядя Володимеру по матери, и рожеше бысть Владимеру въ Будотине селЬ; ту бо бе посла Ольга Малку во гневе; село бо бЬ ея ту. Бе бо умирая Ольга отдастъ село то пресвятЬй Богородици». Весьма важно было бы определить источник этих дополнительных данных, отсутствующих в древней летописи. Предполагаю, что в конце концов они восходят к общерусскому своду 1423 года (мы знаем, что общие места Никон, и Архангелогор. могут восходить к этому своду, ср. §§ 178 и 183), а общерусский свод мог иметь в числе источников какие-то записи Киевской Десятинной церкви33, и в составе их могло нахо­диться приведенное сообщение, явно связанное с Десятинною церковью. Можно думать, что Малфредь не только похоронена в этой церкви, но и пожертвовала ей село Будутино*, которое, к сожалению, трудно приуро­чить к той или иной определенной местности. Во всяком случае из сообще­ния Никон, и Архангелогор. выясняется, что мать Владимира была христи­анкой.

§ 21915. Как указано, былины сохранили отчество Добрыни*, вытекав­шее из первоначального о нем рассказа в Древнейшем Киевском своде: они называют его Никитичем, а Древнейший Киевский свод указывал, что он был сыном Мистиши. В виду этого мы вправе искать в былинах воспоминаний и о самом Мистиши, которого ждем между прочим в виде Никиты*. Пред­полагаю, что образ Никиты Залешанина (Заолешанина) отразил в себе об­раз Мистиши Древлянина34; замечательно, что он богатырь не киевский, — поэтому, когда Илья Муромец выдал себя за Никиту, его никто не узнал в княжеском тереме, кроме, впрочем, Добрыни Никитича, очевидно, не в пример другим киевским богатырям знавшего Никиту Залешанина. Впро­чем, в некоторых былинах он назван в ряду других киевских богатырей35. Малфредь Мистинишну или Мстиславну следует, быть может, видеть в Марфиде Всеславьевне, хотя, по-видимому, самый свой образ Марфида заимствует у Запавы Путятичны.*

«все книги     «к разделу      «содержание      Глав: 21      Главы: <   10.  11.  12.  13.  14.  15.  16.  17.  18.  19.  20. > 






Поиск по: статьям :: книгам
 
polkaknig@narod.ru ICQ 47-48-49-132 © 2005-2009 Материалы этого сайта могут быть использованы только со ссылкой на данный сайт.